Папа был человек старой школы. Заботился обо мне, всегда стул подавал и так далее. На него можно было положиться… — И все рухнуло, понял Эллери, ты цепляешься сильными пальчиками за обломки. — Это случилось, — продолжала Лорел Хилл прежним невыразительным тоном, — две недели назад, третьего июня. После завтрака пришел наш шофер, Симеон, доложил папе, что подал машину, а у парадных дверей лежит что-то «чудное». Мы все вместе вышли… на лестнице лежал дохлый пес с обычной посылочной карточкой на ошейнике. На ней черным карандашом было написано папино имя: «Леандру Хиллу».

— И адрес?

— Только имя и фамилия.

— Почерк не показался знакомым? Вы его не узнали?

— Собственно, я не смотрела. Заметила карандашную надпись, когда папа склонился к собаке. Он удивленно сказал: «Это мне адресовано» — потом открыл футлярчик.

— Какой футлярчик?

— Серебряный, маленький, со спичечный коробок, висевший на ошейнике. Папа его открыл, там лежал листок тонкой бумаги, сложенный в несколько раз, чтоб вместился. Он его вытащил, развернул, листок был сплошь исписан… от руки, на печатной машинке, не знаю — прочел, отвернувшись. А когда дочитал, лицо у него было цвета непропеченного теста, губы посинели. Я принялась спрашивать, кто прислал записку, в чем дело, он конвульсивно скомкал бумагу, издал сдавленный крик и упал. Такое и раньше бывало. Сердечный приступ.

Она смотрела на Голливуд в эркерное окно.

— Выпить хотите, Лорел?

— Нет, спасибо. Мы с Симеоном…

— Что это была за собака?

— По-моему, охотничья.

— На ошейнике был регистрационный жетон?

— Не припомню.

— А жетон о прививке от бешенства?

— Я ничего не видела, кроме карточки с именем папы.

— Что можете сказать об ошейнике?

— Стоит максимум семьдесят пять центов.

— Дешевый. — Эллери подтащил светлый стул в зеленую полоску, оседлал его. — Дальше, Лорел.