— Симеон и наш слуга Исиро отнесли его в спальню, я побежала за коньяком, миссис Монк, экономка, позвонила доктору, который через несколько минут приехал из дома, с Кастилиан-Драйв. Папа был тогда еще жив…

— Так, понятно. А что говорилось в бумаге из серебряного футлярчика с ошейника мертвого пса?

— Я не знаю.

— Да бросьте!

— Когда он потерял сознание, листок был зажат у него в кулаке. Я не стала разжимать руку — не до того было, а к приезду доктора Волюты забыла про записку. Вечером вспомнила и при первой возможности — на следующее-утро — спросила у папы. Как только упомянула, он побледнел, забормотал «ничего, ничего», я поскорее сменила тему. Потом поговорила в сторонке с пришедшим доктором. Тот сказал, что вытащил скомканную бумагу и, не читая, положил на тумбочку возле кровати. Я расспрашивала Симеона, Исиро, экономку — никто ее не видел. Может, папа, очнувшись, забрал, когда никого рядом не было.

— Вы ее потом искали?

— Искала, не нашла. Наверно, он ее уничтожил. Эллери не стал комментировать это предположение.

— Что ж, у нас остается собака, ошейник, футлярчик. Что с ними стало?

— Я слишком волновалась за папу, не думала о собаке. Помню, велела Исиро или Симеону убрать пса с глаз долой, то есть с лестницы, а на следующий день миссис Монк сообщила, что звонила в ветеринарный департамент или еще куда-то, оттуда приехали и забрали его.

— Ну и ладно, — вздохнул Эллери, постукивая ногтем по собственным зубам. — Хотя ошейник и футлярчик… Вы уверены, что ваш отец среагировал не собственно на мертвого пса? Он боялся собак?.. Или смерти?

— Он обожал собак до того, что после смерти нашей Сары, чесапик-ретривера, отказался заводить другую, потому что слишком тяжело их терять. И по-моему, перспектива смерти не сильно его беспокоила. Безусловно, не так, как страдания. Он не выносил даже мысли о долгой болезни и боли, всегда надеялся отойти во сне в свое время. Вот и все. Я ответила на ваш вопрос?